Феминисток НЕТ

Львовская журналистка и поэт Наталья Пасечник сделала со мной интервью для сайта Zaxid.net.
Републикую в обратном переводе с украинского, на котором отвечал на её вопросы.

Игорь Сид: Конкуренция в деле любви

– Русскоязычную литературу в Украине сегодня представляет ряд ярких имён. Какие у неё, по Вашему мнению, перспективы на украинском и российском книжных рынках?

– Тут стоит разделить беллетристику и литературу некоммерческую. Первую я знаю плохо, хотя лично знаком с двумя признанными лидерами сегодняшнего процесса. С талантливым беллетристом Яном Валетовым мы вообще одноклассники. С 1975 по 80-й год мы составляли вдвоём младшую, «школьную» секцию Днепропетровского Клуба Фантастов. Я ещё в студенческие годы перешёл на стихи и эссе, Ян, после долгой паузы – на политический детектив и «экономический триллер». Это единственный автор в подобных жанрах, которого я читаю – причём с большим удовольствием. Он пришёл на украинский рынок с первыми повестями и романами в середине 2000-х (по этому поводу воспользуюсь случаем  поблагодарить за дружескую поддержку Константина Родика), сейчас активно издаётся ещё и в Петербурге.
Андрей Курков – главный мэтр детектива и родственных ему жанров. Думаю, у него на российском рынке большие перспективы; на украинском же и европейском он уже давно занял важное место.

Что касается русскоязычной литературы мало- и некоммерческой, прежде всего поэзии, которая мне известна намного лучше, то у неё перспектив не будет ни на каком рынке. Вряд ли тут возможны «национальные особенности»: эпоха капитализма везде имеет, помимо очевидных плюсов, одинаковые неизбежные минусы. Жаловаться бессмысленно, лучше просто «фандрайзить», искать поддержку этой литературе со стороны бизнеса, меценатов или государственных институций. Список наиболее интересных авторов здесь начинается для меня, в любом жанре, с симферопольца Полякова…
 
– А существует ли какая-то поддержка собственно с российской стороны?

– О какой-то специальной финансовой поддержке со стороны России я, к сожалению, не слышал, возможно, это вопрос к конспирологам… <Смеётся.> Как, кстати, не слышал и про поддержку со стороны Украины, – чего мне, честно говоря, жаль ещё больше. Впрочем, существует поддержка России нерегулярная и не ориентированная конкретно на Украину – в виде литературных премий; скорее всего, существуют также какие-то гранты. Прежде всего, это «Русская премия», которую присуждают русскоязычным литераторам со всего мира, кроме самой РФ. В этом году второе место в номинации «Поэзия» получил как раз киевлянин Александр Кабанов с «кросскультурной» книгой «Бэтмен Сагайдачный» (издательство «Арт Хаус медиа»). Думаю, это неплохая новость не только для поэта Кабанова, но и для страны Украины…

Мы с женой пошли посмотреть на вручение. Проект этот очевидно имперский, точнее постимперский. Можно настаивать на его сугубо политтехнологических задачах, но стоит вспомнить про аналогичную культуртрегерскую работу по распространению и развитию своих языков в мире, которую проводят бывшие метрополии колониальных империй – французской, британской, португальской и других. Можно доказывать, что русскоязычная культура в Украине – «Пятая Колонна Империи Зла», но скорее всё-таки, это один из двух основных культурных ресурсов державы, и его следует развивать и поддерживать… Так или иначе, пока русскоязычная культура в Украине пребывает в ситуации падчерицы, она будет видеть духовный центр в России. Второе является следствием первого, первое подогревается вторым. Дальше получается заколдованный круг…
 
– Вы уже упоминали Андрея Полякова. Как оцениваете «билингвальный» проект «Кордон», над которым Вы работали вместе с ним и Сергеем Жаданом?

– Думаю, что несмотря на большое количество позитивных рецензий и отзывов, проект этот был вполне несвоевременным. Аудитория ещё не привыкла к идеям геопоэтики, на принципах которой построена книга. Формальные инновации были тоже достаточно резкими: отсутствие имён авторов в оглавлении (первая настоящая реализация «смерти автора» по Ролану Барту), провокативный «единый» русско-украинский алфавит, на котором скомпонованы стихи трёх авторов, пишущих на двух языках… Поэтому «билингвальность» мне кажется термином не совсем точным: в метафорическом смысле, в этом случае мы действительно имеем некий единый язык, не имеющий отношения к лингвистике украинской или русской. Язык пограничного метакультурного домена или зоны «внутренней транзитности», как выразился Жадан. Можно шутить про «метафизический суржик», но Поляков сказал об этом ещё проще: «одна поэзия»…
 
– В Берлине только что вышел интернациональный научный сборник «Geopoetiken» – первая в истории книга по этой проблематике. В предисловии составители Сильвия Зассе и Магдалена Маршалек ссылаются на Ваш Крымский клуб в Москве как на «наиболее успешное проявление геопоэтических идей». Прокомментируйте, пожалуйста.

– Когда я в 90-е годы, по саркастической формулировке живого классика современной русской литературы Николая Байтова, «носился с этой геопоэтикой, высунув язык», никто не мог предположить, что через полтора десятилетия слово, придуманное парижским поэтом Кеннетом Уайтом, станет понятием не только концептуального искусства, но ещё и гуманитарной науки. Во всяком случае, если бы мне кто-то такое сказал, я бы не поверил! Подчёркиваю, надо мной подшучивали даже ближайшие друзья… И я очень благодарен Юрию Андруховичу, который, выступая с лекциями в университетах Запада, как подлинный миссионер, вернул туда этот термин, – добавив ему академичного лоска.

– Вы часто пишете о родстве между геопоэтикой и геополитикой. Насколько это шутка, а насколько серьёзно?

– Сейчас я пришёл уже к максимально «гибридной» формулировке… «Геопоэтика – это продолжение геополитики, но нежными методами». Конечно, здесь существует много убедительных исключений, но всё же они – исключения из определённого правила. Например, развитие геопоэтики как научной дисциплины в сегодняшней Европе, без сомнения, тесно связано с задачами культурного и ментального объединения двух Германий – которые были расколоты процессами сугубо геополитическими.

Ещё яркий пример – фестиваль «Баррикада на Тузле», который я помогал организовывать Олесю Донию. Для участия в проекте, призванном, в том числе, обозначить геокультурную самость Украины, приехали несколько звёзд русской поэзии. В какой-то момент на берегу моей, не побоюсь сказать, родной Тузлы внезапно появился музейный махновский пулемёт – неизменный лейбл «Баррикады», использование которого мне очень нравится. Это каждый раз очень смешно и драйвово. Но когда он повернулся приблизительно в сторону Кубани – коллеги обвиняли меня (слава Богу, лишь в течение нескольких минут, пока не выяснилась пародийная суть акции) в поддержке ксенофобии…

А недавно я впервые за 22 года посетил Абхазию – страну моей юности, с которой связаны у меня сильное ощущение счастья и удивительные воспоминания. Меня пригласили на открытие культурного центра имени Даура Зантария, классика абхазской прозы, с которым мы дружили с 1986 года, когда я впервые был в командировке в Новоафонском рыбколхозе как ихтиолог. Снова сильные ощущения – как при возвращении в субтропический Эдем…  Если я попробую сделать там новый поэтический, то есть геопоэтический проект, а попробовать очень хочется, – представляю себе будущие обвинения в амбициях геополитических! На этот раз, соответственно – имперских.
 
– Вы так уверенно говорите о будущих проектах. Неужели удаётся всё, за что берётесь?

– Конечно, нет! Сделано далеко не всё, что заявлено, кое-что – сделано намного позже, чем планировалось. И накопилась пара-другая проектов, которые упорно тормозятся, невзирая на свою убедительность…

С мадагаскарским контекстом всё понятно: там перманентный правительственный кризис, страна снова разрывается «между двумя президентами», уж никак не до международных арт-концептов. Труднее понять, почему завяз Футурологический конгресс, ещё в 90-е годы предложенный для Днепропетровска, как идеальное имиджевое решение для этого супериндустриального, полукосмического мегаполиса. Оборотной стороной медали, популярным дополнением к элитарным дискуссиям должен был стать фестиваль «Редкая птица» – недаром ведь город лежит на середине Днепра (точнее, его украинского отрезка). Честно говоря, я сам ещё не брался всерьёз за воплощение этого замысла, но мои друзья-энтузиасты время от времени кладут распечатку на стол ответственным чиновникам и потенциальным спонсорам. Между прочим, несколько лет назад они видели в высоких кабинетах заявку с той же самой концепцией и тем же самым названием, однако с несколько другим авторством. <Смеётся.> А дальше – всё та же тишина. И я думаю: наверно, у идеи нет вообще никаких перспектив, если она не работает даже тогда, когда её украли?..
 
– Когда-то вы писали что-то смешное о конкуренции между русскими и украинцами в деле любви к южным странам, особенно к Мадагаскару…

– Да, писал лет десять назад. Причём забавно и показательно то, что статьи мне заказали одновременно два московских СМИ – «Русский журнал» и «Украинское обозрение», которое возглавлял покойный ныне Александр Руденко-Десняк, чудесный человек и писатель, первопубликатор русских переводов Мыколы Хвылевого. Позволю себе процитировать несколько фраз из «УО»:
«…Обращает на себя внимание поразительная частота украинских фамилий на ключевых постах и в важных пунктах культурного сотрудничества. Имя первого директора советского Дома дружбы в Антананариву – Андрей ЛАПОТЕНКО. Единственный и бессменный председатель прекратившего свое существование Общества дружбы СССР-Мадагаскар – космонавт Юрий РОМАНЕНКО. Первый (и пока бессменный) директор пришедшего ему на смену российского Клуба друзей Мадагаскара – писатель Игорь СИДОРЕНКО. <...> Советский тренер мадагаскарской сборной по футболу в 80-е годы (и кавалер, между прочим, Ордена “Заслуг перед Мадагаскаром”) – Евгений КОВАЛЕНКО. У книжки фэнтези “Остров Русь”, где с Мадагаскаром отождествляется Киевская Русь – два автора: Юлий Буркин и Сергей ЛУКЬЯНЕНКО…» (Напомню, что Сидоренко – это моя фамилия по паспорту.)

Так вот, несколько месяцев назад ко мне обратилась автор первого русскоязычного туристического гида по Мадагаскару и предложила стать научным редактором этого пионерного издания. Зовут автора – Ольга ЧЕРЕДНИЧЕНКО. Как я писал когда-то по другому поводу, «ноу, как говорится, комментс!»
 
– И напоследок – пожелания читателям от Игоря Сида.

– 2008 год я практически полностью прожил в Украине. И понял, что украинская пресса пишет о России так же тенденциозно и часто несправедливо, как российская пресса – об Украине. (Вообще, хотя позитивные стороны у Украины и России сильно отличаются, их негативные стороны сильно совпадают.) Так что хочу пожелать читателям обеих стран критичнее воспринимать любую информацию в прессе, а при возможности – больше общаться между собой лично, чтобы не подпадать медиа-стереотипы. Я полностью согласен с достославным украинским философом (по определению, опять же, Жадана) Леонидом Кучмой, который выдвинул эпохальный слоган «Украина – не Россия». Но эта максима не означает, что какая-то из двух стран лучше. Они просто разные.

(Опубликовано 16.07.2010)

____

Договориться можно со всеми. Но с некоторыми можно договориться до серьезных неприятностей.
Когда человек мечтает он — гений.
Мозги – основа всего. Мозги, мысли, интересы. Руки, которые могут энергию дать. Руки, которые могут обнять, руки, которые могут направить.
Забавно, у нас добрые намерения, а поступки все равно совершаем дурные.
Люди сопротивляются переменам, которые ты предлагаешь, не потому, что это свойственно человеческой натуре в целом
Если хочешь что — нибудь понять, нужно спрашивать у людей или у книг. Книги — тоже люди. Как и люди, книги могут помочь, как и люди, книги врут.
На самом деле люди делятся не на два типа — совы и жаворонки, а на три — совы, жаворонки и дятлы.
Человек, лишенный решительности, никогда не может считаться принадлежащим себе.
Люди не созданы для вечной любви.
Иногда так хочется свалить все на природу: хочется верить, что люди не виноваты в том, что они такие свиньи.
Жизнь идет, и что-то из неё выявляется, выпирает. И просто есть люди, которые лучше других умеют это сказать. Проводники существующих дел.
Люди врут, а больше всего они врут самим себе.
Почему люди настаивают на том, чтобы создавать вещи, которые будут неизбежно разрушены? Почему люди цепляются за жизнь, зная, что они должны когда-нибудь умереть?
Какие мы, такой и мир, чего желать?
— Нынешний мир слишком грязен для деликатных и благородных людей.

Как-то так…

Ведь совсем не важно кто ты, важно какой ты!
… человек только своё горе любит считать, а счастья своего не считает.
Никакое дело, которым вы занимаетесь, не может быть важнее, чем вы. Дело — это приложение к вам, а не вы — приложение к делу.
Все самое плохое в человеке начинается со лжи
У меня нет качеств и свойств. Про меня нечего сказать
Людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое человек может отомстить, а за большее-не может
Мы должны ощущать, что нужны кому-то и что жизнь имеет смысл.
Наша вера в других выдает, где мы охотно хотели бы верить в самих себя. Наша тоска по другу является нашим предателем.
Опровергай и опрокидывай все, что можешь! Дороже человека ничего нет, так и знай!
Каждый человек архитектор своего счастья.
Людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое человек может отомстить, а за большее-не может
Если хочешь что — нибудь понять, нужно спрашивать у людей или у книг. Книги — тоже люди. Как и люди, книги могут помочь, как и люди, книги врут.
важно не с кем ты живешь, а без кого ты не можешь жить…
Восходы, закаты. Все и не злы, и не рады.
Все мы в этой жизни хотим чувствовать себя особенными, Наоми, поэтому ты не дурочка, ты человек…

* * *

Теперь, когда нет больше крымско-московской поэтической группы «Полуостров», каждый из бывших соратников впервые видится, возможно, целиком. Лицом к лицу лица, как пелось кем-то.

Сгоревший в танке, в бою с драконом собственного дара, Михаил Лаптев. Затворившийся в монашеском дзоте геопоэтической крымской схимы Андрей Поляков. Облачившаяся в хиджаб витийственного молчания Мария Максимова. Автор этих строк, погрязший по верхние веки в дописьменном искусстве кураторства. Николай Звягинцев – воистину Неприкосновенный Запас, – оставшийся самим собой.

(Праздник – нет, не кончился! просто перешёл в дальнейшую, более суровую фазу. Говоря же о Н.З., я инстинктивно возвращаюсь в фазу более нежную и баснословную. Идущие следом да дополнят мои прошлые наблюдения настоящими.)

О том, что Н.З. за все времена почти не изменился – в прекраснейшем смысле последних трёх слов, конечно, –  речь ещё пойдёт. Набрасывая кроки для будущих гуманитарных следопытов, отметим сразу, что диахронический подход здесь не то чтобы не нужен, он – сколь антинаучно ни звучит – в течении едва ли не двух десятков лет совпадал с синхроническим! То, что некоторым современникам кажется свежими творческими исканиями Н.З. – метрические сломы внутри стихотворения, модные эксперименты с верлибром, сверхдлинная строка, участие в эстрадных состязаниях и т.п., – мне представляется разновидностью заячьих петель. Не столько орфеевыми, сколько одиссеевыми уловками, способом увлечь – в сторону – от главной лёжки. Ухищрения не напрасны; как показывает наблюдение за литпроцессом, в схроне Н.З., кроме него самого, по-прежнему никто не побывал. Как ни странно: эта абсолютно уникальная поэтика, влияющая, без сомнения, подспудно на эпоху, не имеет пока явственного продолжения в других именах.

Сама же она, если где-то и коренится, то – сквозь всё 20 столетие – отчасти в обэриутах и в раннем Заболоцком, а скорее в нескольких ранних вещах Пастернака и Мандельштама, – но об этом поговорим в другой раз.

* * *

С вышесказанным прямо связан ещё один парадокс. Классический Звягинцев – поэт без поэтической биографии. Неповторимая авторская интонация, выпуклые индивидуальные особенности видны были уже в ранних вещах; первая же тоненькая книжка вышла в «АРГО-РИСК» на средства мэтра бродсковедения Валентины Полухиной; через 16 лет получена стипендия Фонда Бродского – всё на круги своя, и всё было понятно изначально. «Творческая биография», возможно, начинается у него теперь. Но с позволения читателя, под поэзией Н.З. я буду подразумевать прежде всего то, что он сейчас пытается скрыть за пестротой дивертисмента. (Я допускаю, Николай устал – от наших неуместных аналогий между верностью себе и стагнацией, от одиночества в рамках метода, а может быть – от этого себя, которому так верен.)

Спрятаться ему полностью не удаётся, и я счастлив по-прежнему применять глаголы настоящего.

Поэзия Звягинцева видится мне огромной многомерной голограммой, пульсирующие фрагменты которой (отражающие, как велено, полноту целого) он год за годом регулярно достаёт, словно фокусник кролика, из какого-то параллельного шляпообразного, судя по всему, пространства… Если же пытаться дать максимально сжатое и не столь метафорическое определение основному формальному методу Н.З., огласим уже звучавшее когда-то определение – лингвосемантический калейдоскоп. Неточность дефиниции связана с прилагательным: по-честному, корневых основ там должно быть не две. Через каждую одну-полторы строки в этих стихах, при внешней строго ритмизованной канве, происходят изломы, сдвиги одновременно в нескольких измерениях. Сдвиг драматургический, синтаксический, пространственный, темпоральный – в плане алогической смены времён глаголов и в плане резкой смены хронологических масштабов. Наконец, пресловутое «совмещение пространства со временем»: Лето едет, как колготы, вдоль Серебряного бора!

* * *

В принципе, поэзию Н.З. следовало бы прямиком отнести к метареалистической школе. Во всяком случае, о такой преемственности (в рамках «Полуострова» целиком) давно говорит Поляков. Налицо и сходство метода, и влияния на уровне элементов поэтики, но и важные отличия; то есть ни Николая, ни кого-то из коллег эпигоном метареалистов назвать нельзя. Здесь явно какой-то следующий шаг, но куда, – в сторону? Метареализм подразумевает совмещение в каждой точке текста нескольких пространств одновременно, а здесь каждый микроучасток привязан только к одному из пространств, которые сменяют друг друга вдоль по тексту, поочерёдно.

В развитие поляковской трактовки выскажу совсем крамольную мысль – требующую отдельной серьёзной проработки. Не исключено, что влияние метареалистов на «полуостровитян» оказалось отчасти взаимным… Во всяком случае, в 1995 году свежая подборка стихов Ивана Жданова поразила меня неожиданно «звягинцевскими» обертонами: «Мороз в конце зимы трясёт сухой гербарий…»; «На цветочных часах паучка притаился отвес…»

* * *

Само собой, что Николай Зягинцев – один из сквозных персонажей в прошлогодней книжке Н.Николиной «Активные процессы в языке современной русской художественной литературы». «Эмансипация предлогов» и торжествующий эллипсис, активизация непредикативных форм и «дезактивация» субъекта… Задетых аналитической стороной дела отсылаем к первоисточнику, нас же традиционно тревожит синтетическое.

Поэты, пишущие постепенно, упорно шлифующие свою вещь – это скульпторы. Вещь эту, однако, многие (в мире, что грузом стекольным растянут) стремятся сформировать и отточить так, как словно бы она создана на одном дыхании, – и затаила в себе это дыхание, уловленное как в колбу.

Мой же герой – собственно стеклодув. Текст растёт, как вечером стекло пустое. Хотя и архпроект слегка присутствует:

Наглядна и другая оппозиция. Многослойная кропотливая живопись по тщательно, в продуманном месте растянутому холсту, и мгновенная акварель по – зачастую случайной, подвернувшейся – стене.

Фреска, свежевыжатый сок сердца, письмо по ещё влажной от слёз штукатурке. Каковы бы ни были авторы в быту, остаются те, кто, выжав всё лучшее из себя, инъецирует это в текст. Поэтому, например, вампир в жизни и он же донор в творчестве – вполне естественное явление.

В обыденной жизни я никогда не видел, чтобы великий бонвиван и проказник Н.З. плакал, – но это ровным счётом ничего не значит. Да и вообще я видел в жизни не так уж много.

* * *

Метафора фрески помогает выделить такое неочевидное, трудноуловимое – и в то же время фундаментальное свойство этой поэзии, как эсхатологизм.

Выпуклость образов, каждый из которых находится в центре внимания, напоминает изображение в обратной перспективе, увеличивающей объект при удалении от него. «Оптика слезящихся глаз» преломляет объекты, делая детали предельно выпуклыми, заслоняющими целое. Наверное, только таким и может быть зрение любви… Зрение, присущее детским рисункам и в то же время – средневековым церковным росписям, иконе.

Теологически, нет, математически далёкая перспектива. Взгляд не из конкретной фиксированной моргающей точки, но из бесконечной отстранённости, напоминающей жест зажавших рот ладоней: не закричать от тоски по изображаемому. «С тех пор прошло уже двадцать световых лет…»

Кажется, первый подробный разбор творчества Н.З. сделан десятилетие назад   Александром Улановым. «Предметы в его стихах настолько развеществлены, что становятся контурами, просвечивают друг сквозь друга…» Лишь один вывод был сомнительный –  хотя при этом как бы главный: о лёгкости этой поэзии. Если это и лёгкость, то сродни той, которую приписывают смерти в бою.

* * *

Есть не доказанное пока предположение, что количество фрагментированных сюжетов (из личной жизни, из своих прежних и из чужих произведений) в текстах Звягинцева – число конечное и конкретное. Автоматический сюжетодробитель действует по принципу офисного шредера: концы в воду! Но вдруг кому-то потом удастся собрать все сценарии заново, из отдельных строчек разных стихов?..

Сложность в том, что часть используемых нано-фабул, микроситуаций при ближайшем рассмотрении расслаивается. Прохождение персонажа через зеркало, тождественное, или не совсем, нырянию в воду; шевеление плода в животе беременной, переходящее или не переходящее в прыжок с парашютом – разночтения могут быть повсюду. По одним подсчётам (обобщённо-архетипизированный подход), элементарных сюжетов у Звягинцева 16, по другим 25; не к месту вспоминается Пифагор, но не в этом дело.

Хочу настаивать, что любовное воспроизведение мелких деталей и событий, из которого в основном состоят стихи Н.З., тёплое броуновское копошение сюжетных анималькулей – увидено всё же не в калейдоскоп и не в трубу Левенгука, а в сверхмощный телескоп. И направлен он, наоборот, на Землю с небесной сферы, из пояса астероидов, с Трансплутона, с Апофиса, из какого-то запредельного оцепенения, похожего на ледяной ужас. «Коробочки детского страха» – цитировал Звягинцева Илья Кукулин, расширяя диагноз до синдрома целого поколения. Возможно, здесь действительно плодотворная фиксация на инфантильном страхе смерти. Но скорее речь идёт, напротив, о стоическом самоощущении на позднем краю, в точке Конца Света – или, что практически то же самое, на последней кромке индивидуальной жизни. Откуда это у беспардонно, скажем так, молодого человека, с азартом вкалывающего посреди шумного и циничного цеха Рекламы и PR – вопрос не имеет смысла. Потому, может быть, и возникает.

Соловей поёт, защищая свой участок от соперников. Н.З. поёт, защищая свой мир от смерти.

* * *

Вернёмся к проблеме дивертисмента. Есть догадка, что толчком к расширению ассортимента формальных изысков Н.З. и некоторой карнавализации исполнения им своих текстов послужил успех одной его клоунской акции. На вечере «Полуострова» в «Классиках 21 века» он вдруг прочёл «обратные переводы» собственного стихотворения «Красавцы танки вошли в Харбин…» с нескольких нерусских языков, артикулируя особенности соответствующих акцентов согласно канонам отечественного анекдота. К тому времени мы уже знали, что в плане поэтики, например, Андреев Поляковых должно быть как можно больше, – но были поражены, когда двоиться и троиться в глазах начал Неприкосновенный З.

Пиша о Звягинцеве, никуда не уйти от проблематики визуального. «Архитектор по образованию», «интерес к экфрасису», «клиповое мышление» и прочие грядущие клише звягинцеведения. Книгу стихов Михаила Айзенберга Н.З. иллюстрировал фрагментами схемы античного храма, а свою первую – собственными графическими набросками парижских улиц. На фестивалях в Харькове, Керчи и других городах, относительно уцелевших во Второй Мировой, Коля старается улизнуть из программы и побродить по старым улицам, кайфуя от разнокалиберных архитектурных открытий. Старомодность как оборотная сторона авангарда.

* * *

Мифология и практика «Полуострова» строилась на принципах не единства взглядов или интересов, а взаимодополнения, комплементарности (заявленная схема «пяти стихий» подразумевала скорее этот суммарный баланс, нежели инкарнацию конкретных стихий в ком-то из нас). На земном языке это означало просто искренний интерес и симпатию друг к другу. Сотворчество оказывалось неизбежной, но дополнительной компонентой живого общения. На Боспорских форумах в Керчи, между наукообразными словесными баталиями и литературными бдениями в городском Доме Политпросвещения, четыре наличных участника «Полуострова» (Лаптев приезжать не мог, ввиду всё более серьёзных проблем со здоровьем) группировались попарно и играли в так называемый Ручеёк.

Через полтора десятка лет я, пожалуй, единственный кто помнит все подробности, причиной тому вынужденная аскеза в плане принимаемых доз алкоголя. Начиналось, как правило, с того, что автор этих строк церемонно приглашал к игре Андрея Полякова. Взявшись за руки, мы становились вдвоём в начале какого-нибудь длинного коридора, лицом к дальнему его концу или повороту. Вторая пара – Николай Звягинцев и Мария Максимова – неслышно появлялась в дверном проёме позади нас и как бы незамеченной проскальзывала под наши соединённые ладони, становясь в итоге чуть впереди. В момент подныривания полагалось произносить про себя какую-либо собственную поэтическую строчку либо сочинённый специально в этот момент моностих; особо ценным считалось возникновение рифмы между стихами, задуманными двумя партнёрами. Пикантность ситуации заключалась в невозможности проверить, какая именно строка звучит в голове напарника; тем не менее, именно интуитивная уверенность в высокой вероятности рифмы и подталкивала нас к дальнейшей игре. «Каждая новая рифма – это шаг вперёд»; поочерёдно ныряя под руки предстоящей пары, мы в полной тишине перемещались вдоль коридора; дойти до его конца в течение одной игры обычно не позволяло начинавшееся следующее мероприятие программы, шёпот муз заглушался гомоном жизни. Оставшуюся часть дня мы носили в себе не услышанные, но подразумевающиеся взаимные рифмы.

Порою игру начинали Андрей с Машей или Маша с Колей, но как-то так получалось, что мы с Н.З. почти никогда не оказывались в одной паре. Причиной были, признаю сейчас, через много лет, скрываемые от всех конкурентные чувства, подковёрная борьба за лидерство в группе. Я считался самым бывалым в команде, Коля – самым неуправляемым. Почти единогласное избрание его, на заре наших игрищ, Комендантом «Полуострова», заметно ограничило права остальных. «Дедовщина», скажем, у нас трактовалась как издевательство над старшими. Поэт более молодой по возрасту заставлял «стариков» выступать на чтениях раньше себя, вопреки алфавиту, или например убирать, после посиделок вчетвером в кафе, со всех столов грязную посуду.

Сейчас мне всё это кажется странным, тогда же это были важные для всех формы творческого взаимодействия. А само ослабление с годами единства группы было предопределено, очень возможно, именно ростом интереса всех участников к верлибру. Перманентное подозрение о том, что партнёр по игре задумал строчку, не рифмующуюся с твоей, расшатало наши отношения, сделало их поверхностными. Понятие о "поэтической группе «Полуостров»" становилось всё более мемуарным, мемориальным.

* * *

В заключение хотелось бы предположить следующее… Если Николай Звягинцев, как кажется автору этих строк, подлинный архетипический поэт (имя Орфея выше уже мелькало), чьё творчество содержит вещество поэзии в почти беспримесном виде – оное творчество может быть идеальным материалом для грядущих исследований в области, условно говоря, «новой антропологии», непредвзятой в отношении баланса природно-животного и культурно-креативного начал в человеке, склонной к инновационным ракурсам, в том числе – геопоэтике, зоософии…

Геопоэтика как освоение пространства текстом. Объяснение некоторых явлений через традиционалистские понятийные системы всё явственнее буксует. «Интерес к краеведению, простирающийся и на поэтическое творчество» – пытается характеризовать Н.З. критик в 2007 году. Для Звягинцева почему-то важно, что он рождён «в том самом месте Горьковской железной дороги, где Веничка говорит…» Географическое пространство всё сильнее требует историко-литературной разметки; отсюда понятно тяготение к Крыму: одна из осей не только звягинцевской биографии, но и русской библиографии, мифологии литературы. Особенно важна для Н.З. «инфернальная» тема метро, он выстраивает нечто вроде «стихотворного путеводителя» по московской подземке. Заметим, что неизбежная в этом контексте вертикальная координата у него ослаблена, геопоэтика не возвращается в геологию: так, росписи на потолках станций присутствуют, зато практически отсутствуют эскалаторы… Что бы всё это значило?

Зоософия как оживление мысли о живом… Рано или поздно литературоведы и культурологи должны заняться всерьёз фауной в литературе. Животное, изображённое словами, с раскрытием его эмоций и мыслей, его характера и элементов внутреннего родства с человеком, это совсем не то же самое, что животное на картинке, пускай и с добавлением антропоморфных черт. И что нам делать с толпами мелких и не очень зверей и зверьков в текстах Н.З. – с барсуками и лисицами, мышами и крысами, конями и слонами, зайцами и черепахами, енотами и барсуками? Считать их «аллегориями»? Персональными тотемами? Случаями метонимии?..

Напоследок ещё небольшой поворот: текст как вирусная форма жизни… Как известно, вирус в непригодных для жизнедеятельности условиях спит замертво в виде кристалла; при попадании в благоприятную среду в нём раскрывается чип с наследственной памятью и тиражирует эту информацию, пользуясь новой средой как каналом распространения. Так и текст в письменном или электронном виде «мёртв», пока его не прочтёт человек. Ментальное пространство и есть среда жизнедеятельности текста. Хороший текст заставляет о себе думать, себя повторять. Естественно скопировать его для товарища…

Хорошими стихами заражаешься легче, чем плохими. Но у кого-то обнаруживается персональная резистентность, повышенный иммунитет. На первом вечере Н.З. в Литературном музее на Петровке в девяносто мохнатом году учитель моего героя выразил мысль, что всем хороши эти стихи, да запоминаются туго… И тут произошло нечто. Весь зал внезапно, как больной, начал громко скандировать:

"Воздух", 2010, №2.

____

Наркотики убивают в людях человечность.
Люди не всегда понимают, что причиняют боль… Либо просто не хотят этого понимать…
Ты должен быть сильным человеком не для того, чтобы выжить — жизнь сама делает из тебя сильного человека.
Слишком много в мире людей, которым никто не помог пробудиться.
Ненавижу людей, которые говорят что-то только для того, чтобы поддержать разговор.
Где люди, там и опасность.
Тот, кто задает вопрос, рискует на пять минут прослыть глупцом. Тот, кто не задает вопросы, останется глупцом на всю жизнь.
Гораздо приятнее не быть рожденным, чем быть им
Люди не просто богатые, а сверхбогатые и титулованные национальной принадлежности не имеют.
Каждый человек — смесь добродетели и пороков…
Самую сильную черту отличия человека от животных составляет нравственное чувство, или совесть.
У каждого есть свое предназначение. Все, что требуется от нас — стараться изо всех сил.
Бойся обидеть кого бы то ни было, ибо человек забывает свои обиды не раньше, чем отомстит за них.
Человек способен на все, потому что в душе его вмещается все, прошлое и будущее.
Человек без воли, что нож без стали.

на автобусной остановке у рынка сидела женщина в религиозном прикиде и трепалась по телефону по-итальянски.
И вдруг я уловила кусок фразы:
la frutto oh melafefono - последнее слово было пропето - мелафефоооооно, а мелафефон на иврите - огурец, если кто из Пелевина мантру не помнит “оум мелафефон бевакаша”:)
Нормальная эмигрантская речь, конечно, но как же красиво!

Это снаружи я произвожу впечатление человека, довольного своей жизнью. Но внутри, под внешним лоском, правит отчаяние.
Человек, не выявляющий закономерности — это безумец.
Если ты такая умная, это еще не значит, что можно плевать на всех с высоты своего индекса интеллекта.
Человек, лишенный решительности, никогда не может считаться принадлежащим себе.
В шахматах, как в жизни: когда партия заканчивается, все фигуры — пешки, ферзи и короли — оказываюся в одном ящике.
Люди уже настолько изнасилованы, что превратились в настоящих марионеток.
Может быть, люди не настолько меняются, как мы думаем. Может быть… может быть, они просто становятся жёсткими.
Едва ли найдется человек, который, при всем своем презрении к льстецам, не опускался бы до самой низкой лести перед самим собой.
Если ты такая умная, это еще не значит, что можно плевать на всех с высоты своего индекса интеллекта.
Человек верующий не может быть несчастлив, потому что он не один.
Мы должны ощущать, что нужны кому-то и что жизнь имеет смысл.
Людям нужна какая-то цель, а чтобы иметь цель, им нужны враги. Легко вести за собой людей, когда им дана цель
Тяга к стаду старше происхождением, чем тяга к Я; и покуда чистая совесть именуется стадом, лишь нечистая совесть говорит: Я.
В конце концов, мы все простые люди.
События производят на воображение человека такое же действие, как время. Тому, кто много поездил и много повидал

когда-то давно меня оставил человек, которого я любила (как умела).
отношения не клеились. но мне тогда и в голову не могло прийти, что можно просто все остановить.
а ему пришло.
я приходила в себя 4 месяца после отношений, которые длились менее года…
мне было больно думать о том, что другая войдет в его дом. и ее встретят с радостью, как и меня.
что она будет приходить в его комнату и чувствовать себя там уютно.
он будет раздевать ее и хотеть. сначала он будет помнить меня,
но постепенно мой образ и воспоминания обо мне растворятся.
и я останусь маленькой птичкой на горизонте на старом фото…
казалось, эта боль никогда не закончится. и я больше не буду никому нужна.
но все вышло намного легче - когда я увидела счастье, искренность и понимание в их отношениях.
я все простила, ему, себе, ей. я пережила это и стало хорошо и легко.
я стала старше на жизнь…
наверное, я даже любила их обоих. только мне было неловко, от того, что во мне есть это чувство и я не знаю, как его выразить.

Люди становятся хуже… даже святые и герои. Этого нельзя предотвратить. В этом наше спасение.
Люди не созданы для вечной любви.
Полюбить человека — это понять его истинную красоту.
Доверие — это непозволительная роскошь.
Слишком много в мире людей, которым никто не помог пробудиться.
Надо быть ясным умственно, чистым нравственно и опрятным физически.
Алмаз и в сточной канаве блестит
Каждому нужно немного неповиновения там, где он может себе это позволить.
Природа создает человека, а формирует его общество.
терпеть не могу самоубийц, использующие чужие веревки и табуретки для собственного повешивания.
Лично я не склонен доверять людям. Они лгут, в отличие от фактов.
Люди уже настолько изнасилованы, что превратились в настоящих марионеток.
Люди сопротивляются переменам, которые ты предлагаешь, не потому, что это свойственно человеческой натуре в целом
Наркотики убивают в людях человечность.
Слишком много в мире людей, которым никто не помог пробудиться.

Нет никчемной работы, а есть никчемные люди, которых не устроит никакая работа.
Когда человек мечтает он — гений.
Я хочу такой скромной, убийственно-простой вещи: чтобы, когда я вхожу, человек радовался.
Бойся обидеть кого бы то ни было, ибо человек забывает свои обиды не раньше, чем отомстит за них.
самые симпатичные люди жестоки по отношению к самим себе.
Чтобы быть жизнеспособным, нужно приспосабливаться к любой среде.
Устойчивость сложных натур объясняется их гибкостью.
Только позитивно настроенный разум способен создавать процветание.
— Некоторые люди делают зло другим просто потому, что имеют такую возможность.
Жизнь сложна, порой она ставит человека перед лицом очень нелегкого выбора. Иногда приходится жертвовать собой, чтобы спасти того, кого любишь.
тобы стать великим человеком, нужно уметь искусно пользоваться всем, что предлагает судьба.
Вы жметесь к ближнему, и для этого у вас есть прекрасные слова. Но я говорю вам: ваша любовь к ближнему есть ваша дурная любовь к самим себе.
Но при всей своей глубокой мудрости и непостижимой сути он был плоть от плоти земных существ, застрявших в сетях обыденной жизни.
Каждому нужно немного неповиновения там, где он может себе это позволить.
Люди всегда боятся нового.

i can't believe.

Я хочу такой скромной, убийственно-простой вещи: чтобы, когда я вхожу, человек радовался.
Тот, кто задает вопрос, рискует на пять минут прослыть глупцом. Тот, кто не задает вопросы, останется глупцом на всю жизнь.
Люди всегда боятся нового.
Только тот, кто верит в себя сам, может убедить в этом других.
Думай о том, что может сделать тебя счастливым. Делай то, что тебе нравится. Будь с людьми, с которыми тебе хорошо. Иди туда, где тебе хорошо.
Людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое человек может отомстить, а за большее-не может
Люди не всегда понимают, что причиняют боль… Либо просто не хотят этого понимать…
Зачем становиться взрослым, зачем жить, думал он, если человек не делается добрей? Бессмысленно.
Ведь совсем не важно кто ты, важно какой ты!
Если бы Бог захотел создать такого человека, каким его представляют философы, то этого человека пришлось бы в тот же день отправить в сумасшедший дом.
Люди, озверевшие от нехватки витаминов, Мне все чаще что-то недоброе бросают в спину…
Вы готовы уничтожить всё, что есть на Земле, только бы тратить поменьше времени, поменьше труда.
Человечески любить мы можем иногда десятерых, любовно — много — двух. Нечеловечески — всегда одного…
Неважно, как люди встречаются. Они могут быть из совершенно разных миров, никогда не ходить одними путями, но однажды они сталкиваются, и их жизнь меняется.Неважно сколько кукла пробует, она не станет человеком!
Тот, кто ничего не ожидает от себя, становится зависимым от других.

Меня эта личность всегда интересовала - Дьердь Лукач. Один из основоположников, так называемого “западного марксизма”. Фигура чрезвычайно мэйнстримная в современных левых кругах. При всем этом интересовали некоторые аспекты его биографии. Например то, что практически одновременно Дьердь Лукач писал книгу о Достоевском, занимался проблематикой эстетики (марксистской, правда), Эрнст Блох писал о нем: “Лукач в теории пройдет до конца тот путь, который ему показали Толстой и Достоевский”, и практически тут же, “будучи политкомиссаром одной из дивизий венгерской Красной армии, Лукач лично отдал приказ о расстреле каждого шестого солдата из дезертировавшего батальона”.

Вот это соединение несоединимого очень интересовало и прочел я книжку Лукача “Ленин и классовая борьба” и даже не подозревал, что венгерский философ даст мне прямой ответ на мой вопрос…

Воспоминания Йожефа Льендела о Лукаче (он цитирует тезисы, обсуждавшиеся в кружке Лукача):

“Мы, коммунисты, как евреи. Наша кровавая работа состоит в том, чтобы распинать Христа. Но это греховная работа есть вместе с тем наше призвание: только через смерть на кресте Христос становится Богом, и это необходимо, чтобы спасти мир. Значит, мы, коммунисты, берем на себя грехи мира, чтобы спасти мир”.

Ни больше, ни меньше… Как-то наши сталинисты на форумах до такого аргумента никак не доходят. Куда им до Дьердя Лукача!

Для человека безмятежной души не существует плохой погоды. Каждый день прекрасен по-своему. И бури, будоражащие кровь, еще сильнее ускоряют пульс.
Договориться можно со всеми. Но с некоторыми можно договориться до серьезных неприятностей.
Человек далеко не совершенен, но многое в природе сделано так, что бы сделать его таким.
У каждого есть свое предназначение. Все, что требуется от нас — стараться изо всех сил.
Человек возникает как раз там, где вымирает любой другой вид. Ни теплой шерсти, ни грозных зубов, ни волчьей морали — брюки, пуля, религия…
Жизнь сложна, порой она ставит человека перед лицом очень нелегкого выбора. Иногда приходится жертвовать собой, чтобы спасти того, кого любишь.
Едва ли найдется человек, который, при всем своем презрении к льстецам, не опускался бы до самой низкой лести перед самим собой.
Вероятно, мы, смертные, только тогда можем быть истинными философами, когда сознательно к этому не стремимся.
Творческие люди довольно часто бывают эгоистами. Им нужно уединение, нужен порядок; в отношениях с людьми
Люди врут, а больше всего они врут самим себе.
Может до свадьбы он вел себя не лучшим образом, но всё равно он прекрасный человек. Я бы очень хотела быть с ним всю жизнь
Каждый человек должен иметь право и возможность: построить дом, посадить сад и вырастить детей.
Не думай, будто люди против тебя, по большей части они просто за самих себя.
… человек только своё горе любит считать, а счастья своего не считает.
Человечески любить мы можем иногда десятерых, любовно — много — двух. Нечеловечески — всегда одного…